14.01.2004 Культура

Смотрите, кто вернулся!

В Казань с коротким визитом - повидаться с учениками - приезжал Владимир ПОРТНОВ. Имя этого режиссера, которому казанцы обязаны счастливейшими часами сотворчества, пережитыми на спектаклях “Цилиндр”, “Проводы”, “Быть или не быть”, “На всякого мудреца довольно простоты”, до сих пор отзывается пронзительной нотой в сердцах театралов.

Портнов служил в Качаловском театре в самый пик застоя - во второй половине семидесятых. Он никогда не ставил спектакли “про текущий момент”. Не было у него и расплывчато-многозначительных постановок “о вечном”. Он ставил “про нас”. Когда молодой Шекспир в потрясающем исполнении Юрия Федотова рвался туда, в неизвестную даль, к творчеству, мукам, поражениям и победам, в жизнь, полную жизни, а не доживания, мы, сидя в зале, верили: у нас тоже все еще будет. Была весна, казанские сады утопали в бело-розовом безе яблоневого цвета. Потом Портнов, повинуясь печальному правилу, гласящему, что “синие птицы всегда улетают”, уехал в Москву, где служил в театрах Станиславского и на Малой Бронной, ставил в театре Маяковского. А в начале девяностых и вовсе исчез - перебрался на Землю обетованную.

- Владимир Михайлович, почему вы так вдруг уехали?

- Очень много было всяких обстоятельств. Во-первых, я ушел тогда из театра на Малой Бронной. Начал снимать фильм по Веничке Ерофееву “Шаги командора”. Малая Бронная была черным пятном в моей биографии, потому что вся энергия уходила на выяснение отношений, а не на творчество. Была больна мама, и надо было зарабатывать деньги на ее лечение. Меня позвали в Израиль сначала на постановку спектакля в национальном театре в Тель-Авиве. Пока ставил, огляделся: погода моя, солнце всегда, а я безумно люблю солнце, жару и море. Я понял, что какое-то время в Израиле можно прожить и проработать. Я перевез маму, но у меня не было внутри состояния, что я уезжаю из России навсегда, было ощущение затянувшейся творческой командировки. Я был на чемоданах. И так прошло 12 лет.

- Много.

- Да, много... Я ставил спектакли, но мало, и работал актером, работал с удовольствием. После того, как многие годы занимаешься режиссурой, нести чемодан актерства легко и приятно. “Гешер”, то есть “Мост”, - единственный театр в мире, работающий на двух языках - русском и иврите. Я играл и на иврите тоже, не зная языка. Учил подстрочник, и оттого, что это был не литературно вычищенный язык, почти не было акцента. Любимой ролью стал Бубнов. Это была постановка “На дне”, которую делал Арье. Он хороший режиссер, мое ухо постоянно было у него на губах, я был в этой работе абсолютно не режиссер, я приходил пустым, чтобы он заполнял меня. Я вел себя так, как хотел, чтобы вели актеры, когда работают со мной. Репетиции шли на русском языке, то есть люди продолжали думать по-русски. Но Арье знает английский. Поэтому он берет и местных ивритоговорящих молодых актеров, которые получали образование в Израиле. Там есть переводчики, которые занимаются с актерами. Мне было, конечно, трудно. Если я выпущу хотя бы одно слово, то уже не смогу импровизировать, и мои партнеры импровизировать со мной тоже не могут. Хотя все наши актеры, что уехали в Израиль, сейчас хорошо говорят на иврите.

- А вы почему не заговорили?

- Я думал об этом и понял: у меня всегда было отношение ко всему происходящему как к временному. Я внутренне все время был “на чемоданах”.

- Еще одно “почему” - почему вернулись в Москву?

- Два года назад мама ушла, и эти месяцы, что провел без нее, свободное время заполнял раздумьями. Думал: чего же я жду? Смерти, пенсии, еще какой-то работы?.. Наступило время, когда мне перестало быть любопытно в Израиле, я уже знал, что в какой компании будут говорить. Мне стало скучно. В Москве у меня, кроме всего, дети остались.

- И какой вы нашли Москву?

- Мы приехали в октябре прошлого года на гастроли, так что получилось, что меня провожал весь театр. Я остался, хотя за это время у меня в Израиле возникло много привязанностей. А Москва... Я нашел ее замечательной. Москва - это целая страна. И я люблю ее.

- А театры?

- А театры - это то, о чем можно сказать: “за державу обидно”. Но хорошие театры все же есть, - например, замечательный театр Фоменко, есть много замечательных режиссеров, владеющих институтом работы с режиссером. Можно принимать их или не принимать, но это настоящие режиссеры. Например, Виктюк, он ни на кого не похож.

- Вот вы сказали: за державу обидно. На ваш взгляд, почему это случилось с российским театром?

- Если не очень серьезно, с прищуром, я бы сказал: мельчает человечество. Время стало более жесткое. Больше зависимости от денег. Дана свобода, как с ней поступить? Мое поколение было вынуждено говорить эзоповым языком И мы поднаторели в этом.

- Вам не кажется, что сейчас также наступает время, когда язык великого баснописца вновь окажется востребованным?

- Если сейчас ставить на злобу дня, да, этот язык понадобится. Меня спасало то, что даже когда необходимо было ставить про идею, я ставил про людей. Многие думали, что диссидент, о нет, я им не был. Меня, например, интересовало понятие одиночества - норма это или нет? Или как отличить одиночество от уединения... Я помню, когда в моем спектакле “Она в отсутствии любви и смерти” Татьяна Доронина говорила: “В нашей стране нет поводов для одиночества”, в зале стоял хохот.

- Как сейчас устроилась ваша жизнь в Москве?

- Я работаю в штате в театре Армена Джигарханяна, в театре много молодежи, и у нее есть свой художественный путь. И там я буду ставить пьесу, которая, кажется, вовремя попала мне в руки, - “Оглянись во гневе” Осборна. Лет тридцать назад, когда я проходил стажировку в “Современнике”, я дежурил на этом спектакле. Мне кажется, что тогда все мы еще очень много не понимали про эту пьесу. В театре имени Маяковского ставлю с Симоновой и Охлупиным “Старомодную комедию”. Я хочу закончить спектакль не так, как написано в пьесе, потому что не верю, что у них что-нибудь может сложиться. Если человек двадцать лет прожил один и потом кто-то даже с добрыми намерениями перекладывает его рубашку на другое место, это уже трагедия.

- Это вы по себе знаете?

- По себе. Правда, я разбрасывал свои рубашки по квартире специально, чтобы мама их собирала и понимала: она востребована, я без нее не могу.

- Вы одиночка?

- Я, скажем так, уединен. У меня нет ощущения беды, когда один. Но у меня есть прекрасный сын, с которым мы друзья. У меня есть дочь, из нее выросла замечательная мать, она вся в своих детях. Это главное занятие для женщины.

- Вам свойственна ностальгия?

- У меня бывают человеческие привязанности, и в этом смысле я подвержен ностальгии. А так... Родился я в Советской Гавани, отец был военным хирургом, мы постоянно переезжали. Мне кажется, что все лучшее, что я приобрел, приобретено мной до переезда в Москву.

- Режиссеру из провинции стоит предпринимать усилия, чтобы перебраться в столицу?

- Я думаю, это не только он решит, а публика. Тут важно остаться самим собой. Самое сложное - преодолеть страх быть собой. Только индивидуальность определяет ценность художественной вещи. Если это есть, Москва сама вытащит тебя на поверхность.

- К сожалению, я не видела ваш спектакль “Прошлым летом в Чулимске”, поставленный в Кирове, но о нем ходит много театральных легенд. Одна из них - после премьеры вас молодежь несла на руках. Если бы сейчас пришлось вновь ставить “Чулимск”, как бы вы его поставили?

- Да, я думаю, что мог бы снова поставить эту пьесу Вампилова. И Шаманов был бы таким же, как в том спектакле. Люди не очень-то меняются, изменяются предлагаемые обстоятельства. А внутренний мир и психическое устройство в большинстве случаев остаются прежними. Года два назад в Израиле я был таким же, как Шаманов. “Чулимск” - хорошая драматургия. Но я бы поставил спектакль сейчас не так мрачно, как тогда в Кирове. И в нем многие не то увидели. Решили, что это чернуха, но я чернухой никогда не занимался. Я ставил спектакль про мужчину и женщину, это дает много возможностей. На этих взаимоотношениях в жизни много что держится.

- Владимир Михайлович, а нет желания что-то поставить в Казани?

- В каком-то фильме говорили: желание-то у меня есть...

- А что нужно, чтобы оно воплотилось?

- Чтобы меня хватали за фалды и говорили, что я нужен. Не думаю, что я везде буду ко двору. Но перед возвращением в Россию я придумывал себе какой-то мир, я думал, что первые спектакли после возвращения поставлю в Казани и в театре Маяковского.

- Не страшно было возвращаться в город и видеть своих учеников, ну... уже немолодыми людьми?

- Я приехал к ним с любовью. Мне интересно - кто они, какими стали. Что касается профессии, я пытался “расшатать” их психику, потому что актер должен быть подвижен, именно тогда он некоторым образом сможет защитить себя от случайных режиссеров. А если он еще и личность, то тем более. Он будет терпим. Он не станет слабым настолько, что позволит себе не прощать и мстить.

- Вы больше не уедете в Израиль?

- Ну, разве что отдохнуть, я люблю Красное море, солнце. А работать... Нет, я вернулся. Я приехал.

Владимир Михайлович не изменился. Он по-прежнему смотрит на мир своими бездонными, добрыми “портновскими” глазами, в которых сейчас поселилась библейская печаль. Наверное, от “многая мудрости”.
3
Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии